Крещённые блокадой. К 110-летию со дня рождения Ольги Берггольц

О Господи!.. и это пережить… 

И сердце на клочки не разорвалось… 

Ф.И. Тютчев 

16 мая исполняется 110 лет со дня рождения Ольги Фёдоровны Берггольц, с чьим именем прочно связана жизнь блокадного Ленинграда, ленинградцев, для которых ожидание голоса «нашей Оли» стало не просто потребностью, но неким спасительным чудом между жизнью и смертью.

Родилась О. Берггольц в Санкт-Петербурге; её отец Фёдор Христофорович, врач, хирург по специальности, воевал за Советскую власть. Пока шла война, мать с детьми около двух лет жили в Угличе, в здании Богоявленского монастыря. После возвращения с Гражданской войны отец перевёз семью в Ленинград.

Желание складывать слова в стихи появилось у Ольги рано, ещё в начальной школе. Одно из её детских стихотворений было посвящено В.И. Ленину – оно так и называлось: «Ленин» и было напечатано в 1924 году в стенгазете фабрики «Красный ткач», где тогда работал её отец.

С годами желание писать только крепло – поэтическое дарование Ольги Берггольц было замечено и поддержано маститыми авторами, среди которых были К.И. Чуковский, сказавший ещё в 1926 году, что со временем Ольга станет настоящим поэтом, и С.Я. Маршак, благодаря которому состоялось её знакомство с М. Горьким.

Всё складывалось в её литературной судьбе удачно: в 1930 году была опубликована первая книга стихов для детей «Зима – лето – попугай». После выхода сборников «Стихотворения» и «Книга песен» молодая поэтесса обрела известность. Позднее литературовед и литературный критик А.И. Павловский отмечал, что лирика О. Берггольц 30-х годов была «жизнерадостной, пронизанной солнцем». В стихах, обращённых к дочери, Берггольц убеждённо говорила: «Будет весело тебе со мною…». В стихотворении «Песня дочери», написанном в традициях отечественной классики и русского фольклора как колыбельная песня, мать пыталась «рыженькой и смешной» малютке предсказать будущее, а точнее выбрать ей счастливую судьбу, которая в атмосфере романтики 30-х годов связывалась с профессией парашютистки… Не случилось, не сложилось. Это был первый удар судьбы – смерть дочери:

Сама я тебя отпустила,

сама угадала конец,

мой ласковый, рыженький, милый,

мой первый, мой лучший птенец…

Развитию поэтического дара О. Берггольц способствовало общество талантливых молодых литераторов, среди которых были Борис Корнилов, Александр Гитович, Виссарион Саянов. Ольга Берггольц в этой группе была самой молодой.

Она прошла неплохую филологическую школу. Вместе с Б. Корниловым в 1927 году училась на высших государственных курсах искусствоведения (ВГКИ) при Государственном институте истории искусств. Среди лекторов – выдающиеся отечественные учёные-литературоведы: Б. Эйхенбаум, Ю. Тынянов, И. Соллертинский, В. Шкловский. Перед молодыми слушателями выступали известные поэты, в том числе – В. Маяковский. С 1930 года Берггольц училась на филфаке Ленинградского университета.

Биография О. Берггольц достаточно известна. Поэтому скажем лишь несколько слов о её судьбе, опираясь на самые важные и, как оказалось, самые трагические повороты её жизни. В ней, начиная с середины 30-х годов, посылаемые ей испытания следовали одно за другим.

Прежде всего, в семье. В самом начале всё сулило счастье: в 1928 году Ольга Берггольц и Борис Корнилов становятся мужем и женой; у них рождается дочь Ирина. Но уже в 1930-м брак распался, а затем, в 1936 году от болезни сердца умерла дочь. В 1938 году Борис Корнилов был расстрелян как враг народа.

Несмотря на разрыв, О. Берггольц с уважением относилась к памяти поэта. «Перечитываю сейчас стихи Бориса Корнилова, – сколько в них силы и таланта! Он был моим первым мужчиной, моим мужем и отцом моего первого ребёнка…», – запишет она в дневнике. В 1957 году к пятидесятилетию Б. Корнилова Берггольц написала очерк-воспоминание «Продолжение жизни», который вошёл в подготовленный ею и М. Берновичем том Б. Корнилова «Стихотворения и поэмы».

В начале 1932 года Берггольц вторично выходит замуж – за Н. Молчанова. У них родилась дочь Майя, но очередное трагическое испытание выпало на долю поэтессы – в годовалом возрасте Майя умерла. А в 1942 году в блокадном Ленинграде от голода скончался Н. Молчанов.

Совместная работа на радио в блокадном Ленинграде сблизила О. Берггольц с Г. Макогоненко. Вскоре они стали мужем и женой, но и этот брак не сделал её счастливой: в 1962 году они официально расстались.

В 1945 году в «Стихах о себе» О. Берггольц скажет:

Какое сердце стало у меня,

сама не знаю – лучше или хуже:

не отогреть у мирного огня,

не остудить на самой лютой стуже.

Этой стужей стали в середине 30-х годов аресты и пытки в тюрьмах НКВД. В период с 1937 по 1939 год О. Берггольц проходила эти круги ада несколько раз. В начале – как свидетель по очередному сфабрикованному процессу.

«13 декабря 1938 г. меня арестовали», – писала в дневнике О. Берггольц. На этот раз уже не как свидетеля – как «участницу троцкистско-зиновьевской организации», готовившей террористические акты против руководителей большевистской партии – тов. Жданова и Ворошилова.

«Я провела в тюрьме 171 день», – читаем далее в дневнике. Не годы и десятилетия в лагерях – «всего-то» 171 день. Но этих страшных дней хватило, чтобы помнить о них всю жизнь. После допроса она была помещена в тюремную больницу, в которой потеряла ещё не родившегося ребёнка.

Двух детей схоронила

я на воле сама,

третью дочь погубила

до рожденья – тюрьма…

За это время её исключили из кандидатов в члены ВКП(б), Союза писателей, профсоюза. Переживания этих дней отражены в стихах, вошедших позднее в цикл «Испытание».

3 июля 1939 года Берггольц была освобождена и полностью реабилитирована. В эти дни и годы она поняла очень важное, о чём напишет с болью: «Я вышла из тюрьмы со смутной, зыбкой, но страстной надеждой, что “всё объяснят”, что то чудовищное преступление перед народом, которое было совершено в 35–38 гг., будет хоть как-то объяснено, хоть какие-то гарантии люди получат, что этого больше не будет, что освободят если не всех, то хоть очень многих, я жила эти полтора года в какой-то надежде на исправление этого преступления, на поворот к народу — но нет… Всё темнее и страшней, и теперь я убеждаюсь, что больше ждать нечего. Вот в чём разница… В июле 39 года ещё чего-то ждала, теперь чувствую, что ждать больше нечего — от государства».

Всего 171 день, но… «Я покалечена, сильно покалечена, но, кажется, не раздавлена, – так размышляла О. Берггольц в дневнике. – Я даже здесь, в дневнике (стыдно признаться), не записываю моих размышлений только потому, что мысль: “Это будет читать следователь” преследует меня. Тайна записанного сердца нарушена. Даже в эту область, в мысли, в душу ворвались, нагадили, взломали, подобрали отмычки и фомки».

Ключевое слово в этих записях – «не раздавлена». О. Берггольц очень чётко понимала различие между теми, кто выносил несправедливые приговоры, и народом. Отечеству и народу она оставалась верна, несмотря ни на что. Вот её понимание пережитого: «Тюрьма — исток победы над фашизмом, потому что мы знали: тюрьма — это фашизм, и мы боремся с ним, и знали, что завтра — война, и были готовы к ней».

Перед войной было опубликовано лишь несколько стихотворений – в журналах «Звезда», «Ленинград» и «Литературный современник». Доброжелательно встретили читатели повесть Берггольц «Мечта»; в 1940 году была опубликована книга детских рассказов «Витя Маманин. Подарок. Лучший друг».

Осенью этого же года она написала стихотворение «Гнала меня и клеветала…» (из цикла «Родине»), в котором – очень важные для понимания её позиции слова:

Гнала меня и клеветала,

Детей и славу отняла,

А я не разлюбила – знала:

Ты – дикая. Ты – не со зла.

Служу и верю неизменно,

Угрюмей стала и сильней.

…Не знай, как велика надменность

Любви недрогнувшей моей.

Эта недрогнувшая любовь с особой силой проявилась в годы Великой Отечественной войны.

Мы предчувствовали полыханье

этого трагического дня.

Он пришёл. Вот жизнь моя, дыханье.

Родина! Возьми их у меня!

В конце июня 1941 года О. Берггольц начинает работу на ленинградском радио. Это был особый период в её служении Родине. Каждый день она вела диалог с ленинградцами – они ждали её, для многих из них это была спасительная ниточка, связывающая их с уходящей жизнью. Стихи Берггольц были обращены к ним – простым ленинградцам, голодающим, умирающим, но не сдавшимся:

…Я буду сегодня с тобой говорить,

товарищ и друг ленинградец,

о свете, который над нами горит,

о нашей последней отраде, –

писала она в стихотворении 16 октября 1941 года. Поэтесса обращалась к ленинградской матери, к соседке, к сестре и ленинградским большевикам, к жёнам солдат, защищавшим город и страну. И эти слова блокадниками и защитниками Ленинграда воспринимались как нечто очень личное, обращённое непосредственно к ним. Именно О. Берггольц было доверено право первой сообщить ленинградцам о прорыве блокады. Она произнесла: «Ленинградцы, дорогие соратники, товарищи, друзья! Блокада прорвана!..»

О. Берггольц выполнила просьбу ленинградской девушки Нины Нониной написать стихи о подвиге её брата, погибшего в день снятия блокады города. И случилось так, что эти строки стали реквиемом всем павшим за Ленинград. Это стихотворение хочется цитировать всё, безо всяких купюр – настолько точны и проникновенны слова. Но… вот хотя бы один фрагмент:

И, может быть, самый счастливый на свете,

всей жизнью в тот миг торжествуя победу, –

он смерти мгновенной своей не заметил,

ни страха, ни боли её не изведав.

Он падал лицом к Ленинграду. Он падал,

а город стремительно мчался навстречу…

…Впервые за долгие годы снаряды

на улицы к нам не ложились в тот вечер.

Берггольц писала правду о Ленинграде и ленинградцах – именно потому она и завоевала их сердца. Эту правду говорили не все – нередко истинное положение дел утаивалось. А она так не могла, о чём свидетельствуют строки из дневника: «Здесь не говорят правды о Ленинграде…»; «…Ни у кого не было даже приближённого представления о том, что переживает город… Не знали, что мы голодаем, что люди умирают от голода…»; «…Заговор молчания вокруг Ленинграда…»

Эта позиция вызвала жёсткую реакцию партийной критики. Так, в конце мая 1948 года на Х пленуме Союза писателей СССР А. Прокофьев заявлял: «Берггольц… заставила звучать в стихах исключительно тему страдания, связанную с бесчисленными бедствиями граждан осаждённого города». В своих стихах она отвечала:

…И даже тем, кто всё хотел бы сгладить

в зеркальной, робкой памяти людей,

не дам забыть, как падал ленинградец

на жёлтый снег пустынных площадей.

Прошло время, и в новых обстоятельствах торопливые критики попытались зачислить О. Берггольц в «ура-патриоты», стремясь принизить пафос её творчества, искренность и правдивость её строк. Они даже не поняли, как, сами того не желая, точно определили высокий смысл её стихов о войне. Её поэзия, как движение солдат во время атаки, звучала словно вырвавшееся из горла – «Ура!», и это был пронзительный голос настоящего, а не квасного патриота:

Да здравствует суровый и спокойный,

глядевший смерти в самое лицо,

удушливое вынесший кольцо

как Человек,

как Труженик,

как Воин.

Сестра моя, товарищ, друг и брат:

ведь это мы, крещённые блокадой.

Нас вместе называют — Ленинград,

и шар земной гордится Ленинградом.

О. Берггольц писала не только стихи, она обращалась к жанру поэмы, дневниковой прозе, рассказам… Но прежде всего для читателей она – поэт блокадного Ленинграда, горящего Сталинграда, величественного и героического Севастополя.

Тема ленинградской блокады не отпускала её никогда. В 1949 году О. Берггольц написала стихотворение «Здесь лежат ленинградцы…», строки которого позднее были высечены на мемориальной стене Пискарёвского кладбища: «Никто не забыт и ничто не забыто».

Ольга Фёдоровна Берггольц скончалась 13 ноября 1975 года. Похоронить её на Пискарёвском кладбище не позволили. Погребена она на Литераторских мостках Волковского кладбища Ленинграда.

С горечью писал об этом Д. Гранин: «Вот и похоронили Ольгу, Ольгу Фёдоровну Берггольц. Умерла она в четверг вечером. Некролог напечатали в день похорон. В субботу не успели! В воскресенье не дают ничего траурного, чтобы не портить счастливого настроения горожан. В понедельник газета “Ленинградская правда” выходная. Во вторник не дали: что, мол, особенного, куда спешить. Народ ничего не знал, на похороны многие не пришли именно потому, что не знали…»

Г.С. Меркин