Была ли Екатерина II английской шпионкой? Домыслы и факты

В 1864 году Александр II передал в Государственный архив любопытный документ с указанием хранить его "запечатанным". То была секретная переписка британского посла Чарльза Уильямса с будущей императрицей Екатериной II. В 1881 году документ затребовал Александр III; ознакомившись с перепиской, он наложил резолюцию: "Хранить за печатью архива". Лишь в 1909 году, с "высочайшего разрешения" Николая II, явно недолюбливавшего Екатерину, документ был опубликован. Было ли это сокрытие переписки с британским послом случайностью, или потомки императрицы делали это преднамеренно?

К указанному документу обращались многие учёные, изучавшие историю царствования Екатерины II, однако чаще всего они использовали его фрагментарно. Современные исследователи с бóльшим вниманием отнеслись к эпистолярному наследию императрицы¹. Однако отдельные эпизоды, связанные с взаимоотношениями великой княгини и британского дипломата, остались незамеченными…

12 июня 1755 года на торжественной аудиенции посол Великобритании был принят императрицей Елизаветой Петровной. Король Георг II поручил послу заключить договор с Россией для защиты своих владений в Германии от нападения Фридриха II. С этой задачей дипломат справился успешно. Спустя три месяца договор, по которому Россия, в обмен на ежегодную выплату 500 тысяч фунтов стерлингов, обязалась выставить для защиты ганноверских владений Георга II корпус в 55 000 человек, был подписан. Этот успех вскружил голову Уильямсу, и он, по утверждению издателя переписки С. М. Горяинова, "самонадеянно возмечтал, посредством своего влияния на великокняжеский двор и на великого канцлера графа А. П. Бестужева, управлять политикой империи в угоду интересам Англии"³. Большие надежды Уильямс возлагал здесь на 26-летнюю великую княгиню Екатерину Алексеевну, с которой познакомился вскоре по прибытии в Петербург.

Первое послание ей, в котором посол не только клялся доказать свою "вечную и ненарушимую привязанность", но и обещал извещать обо всём, что доходило до его сведения "по делам Европы", было отправлено 31 июля 1756 года. Однако, судя по доверительному тону письма, а также его содержанию (посол пытался убедить Екатерину в том, что прусский король склонен обсудить с императрицей и королём Великобритании "самые дружеские меры"), знакомство великой княгини и Уильямса произошло намного раньше. О. И. Елисеева полагала, что Екатерина выделила Уильямса из круга иностранных министров ещё тогда, когда на праздновании именин великого князя Петра Фёдоровича между ними завязался разговор "столь же приятный, сколь и весёлый". Неудивительно, что Уильямс сумел произвести на молодую женщину большое впечатление: по замечанию секретаря французского посланника Клода Рюльера, британский дипломат отличался "пылким воображением и пленительным красноречием". На этом же приёме Уильямс представил Екатерине молодого поляка, бывшего в его свите - графа Станислава Августа Понятовского.

Переписка Екатерины и британского посла продолжалась на протяжении года и составила 157 писем: 87 написал Уильямс и 70 - великая княгиня. Переписку оба корреспондента держали в строгой тайне. Уильямс, подписываясь литерою "A", передавал письма через Свалло, ставшего впоследствии британским консулом в Петербурге. Екатерина, подписываясь литерою "L", для передачи вручала свои письма камер-юнкеру Льву Нарышкину; при этом их содержание она излагала от имени мужчины. Уильямс неоднократно повторял ей, что их "сношения через письма" должны оставаться "непроницаемой тайной"⁴. Однако он сам же и нарушал порой эту тайну, передавая свои шифрованные записки через Понятовского. Как позднее вспоминал польский король, Уильямс нередко давал ему читать "самые секретные депеши, поручал зашифровывать их и расшифровывать ответы"⁵. Горяинов высказал предположение, что Уильямс "давал списывать письма Екатерины до возвращения их обратно ей" (что и позволило сохранить переписку для потомков). Таким образом, нельзя исключать, что с письмами великой княгини были знакомы не только посол, но, возможно, и ряд высокопоставленных лиц Великобритании, включая монарха.

Надо признать, молодая великая княгиня произвела на посла неизгладимое впечатление. Её привлекательная внешность, живой ум, рассудительность, умение вести беседы на разные темы, а также явно выраженное расположение к Англии не могли оставить 46-летнего британца равнодушным. "Моя привязанность к вам… не имеет границ… мои услуги и моя жизнь... в вашем распоряжении… ваши возражения достойны здравого рассудка Ришельё и ума Мольера", - писал сэр Чарльз в одном из писем. В другом послании он восклицал: "Я дивлюсь вам, я вас обожаю с каждым днём всё более". Наконец посол разразился целым потоком хвалебных слов в адрес великой княгини: "Вы одна имеете мой секрет; моё сердце, моя жизнь, моя душа вам преданы. Я смотрю на вас как на существо, превосходившее меня. Я вас обожаю"⁶. Читатель может задаться вопросом: уж не был ли Уильямс влюблён в великую княгиню? Увы, почитателей любовных романов ждёт разочарование: опытный дипломат рассматривал Екатерину всего лишь как подходящий объект для манипулирования при достижении своих целей. Что это были за цели?

Здоровье Елизаветы Петровны в ту пору заметно ухудшилось, и европейские монархи были озабочены тем, кто наследует российский престол в случае её кончины. Уже в одном из первых писем к Екатерине сэр Чарльз умолял сообщать ему всё, что ей станет известно о здоровье императрицы. "Ничего нет на свете, что интересует меня более", - подчёркивал он - и постоянно справлялся у княгини, в каком здравии находится Елизавета. Екатерина охотно отвечала, извещая Уильямса о том, что императрица не может "взойти на свои лестницы без одышки", подтверждением тому служат "подъёмные машины, поставленные везде". Спустя месяц она сообщала, что состояние Елизаветы резко ухудшилось: императрица упала в обморок, "пальцы рук сжались, ноги и руки охладели как лёд, глаза лишились зрения. Тут ей бросили кровь, сильно и много, и зрение и чувства вернулись ей". Чтобы постоянно получать информацию о состоянии здоровья государыни, Екатерина даже разместила в её покоях своих соглядатаев. "У меня имеются три лица, которые не выходят из её комнаты и которые не знают, каждое в отдельности, что они меня предупреждают, и не преминут в решительный момент сделать это", - информировала она посла. В ответ Уильямс писал: "Я рад узнать, что вы так хорошо осведомлены о её состоянии; это вам очень нужно". Он почти не сомневался в том, что императрица доживает последние дни.

Почему британец уделял столь пристальное внимание состоянию здоровья российской императрицы? "Особое внимание, - писал известный историк А. Г. Брикнер, - обращалось за границею на вопросы престолонаследия; иностранные дипломаты при русском дворе иногда старались содействовать их решению. Отсутствие закона о престолонаследии, недостаток в учреждениях государственного права давали полный простор подобному вмешательству"⁷. Неудивительно, что правительство Великобритании проявляло заинтересованность в том, чтобы после кончины Елизаветы на троне оказалась Екатерина, а не склонный к прусским порядкам её супруг, великий князь Пётр Фёдорович. Поэтому, совместно с великой княгиней, Уильямс проработал план её действий после смерти императрицы. По сути, это был план дворцового переворота.

Уже спустя неделю после начала переписки Екатерина упоминает о своём желании "надеть венец" и о поддержке её в этом стремлении сэром Чарльзом. "Сколько я обязана провидению, которое вас прислало сюда как ангела хранителя для того, чтобы связать меня дружбою с вами. Вы увидите, что если когда-нибудь я надену венец на царство, я отчасти вам буду обязана в этом", - писала Екатерина 8 августа 1756 года. Она почти не сомневалась в успехе своего предприятия, убеждая посла, что "будет царствовать или погибнет". Я, сообщала она вскоре, "занята формированием, обучением и привлечением разного рода пособников для события, наступления которого вы желаете", отчего в моей "голове сумбур от интриг и переговоров"…

Ещё через 10 дней, когда состояние здоровья Елизаветы резко ухудшилось, Екатерина направляет Уильямсу уже конкретный план своих действий. "Когда я получу предупреждение настолько верное, что нельзя было допустить ошибки, о начале предсмертных припадков (императрицы), я… пошлю верного человека предупредить пять гвардейских офицеров, на которых я могу положиться; каждый из них мне приведёт пятьдесят солдат (в чём уже условлено, по первому сигналу), которых, может быть, я не пущу в дело, но которые будут сопровождать меня… во избежание всяких помех... Я… войду в покои умирающей, куда велю позвать капитана, командующего караулом, и я лично приму его присягу и удержу его при себе… Прибавьте к этому, что младшие офицеры лейб-компании - люди надёжные, и хотя я не имею сообщений со всеми, но я могу в достаточной мере рассчитывать на двух или трёх из них и настолько пользуюсь уважением, что заставлю повиноваться мне всякого, кто не будет подкуплен"⁸. В завершение Екатерина просила Уильямса, "как друга", исправить то, "чего недостает в её мыслях, и то, чего она не предвидела".

Посол ответил не сразу, по-видимому, обдумывая детали, а может, консультируясь с официальным Лондоном. Но, так или иначе, его инструкции носили вполне конкретный характер. "В случае смерти (императрицы. - Т. Л.) вы, благодаря Богу, на местах. Нужно, чтобы великий князь и вы явились почти тотчас, но не прежде, как присяга вам обоим не будет установлена и принесена министрами или министром, которого вы допустите первым к себе… Не принимайте никого худого в первые дни, но отличайте тех, которым вы покровительствуете. Примите облик, который не выражал бы ничего, кроме значительной твёрдости и хладнокровия. Если великий князь Павел здоров, вы должны были бы его предъявить на ваших руках на мгновенье. Нет никакой необходимости даже думать о вашей безопасности или о вашей защите. Титул великого князя ясен как ясный день, нет лучшего в Европе его. Всё согнётся, распрострётся перед вами, и взойдёте на престол так же легко, как я сажусь за стол. Если найдётся завещание и если оно не совсем вашего фасона (в ваших видах), лучше его устранить... Если (Елизавета Петровна. - Т. Л.) будут настолько добры умереть, всё остальное пойдёт как по нотам"⁹.

Как видно, британский посол учёл при подготовке дворцового переворота, который планировала великая княгиня, все детали. Его ничуть не смущало наличие законного претендента на российский престол - великого князя Петра Фёдоровича, - не говоря уже о том, что не дело дипломата обсуждать план государственного переворота в другой державе. В расчёт принимались исключительно интересы британского правительства, заинтересованного в том, чтобы на престол взошла именно Екатерина, симпатизировавшая и послу, и стране, из которой он прибыл. А для этого хороши были все средства… Однако планам двух заговорщиков не суждено было так скоро сбыться: Елизавета Петровна поправилась.

Завоевав доверие Екатерины, посол стал обращаться к ней с просьбами об информации относительно намерений русского двора, прежде всего в вопросах внешней политики. В ту пору Великобритания и Франция соперничали за первенство в заключении союза с Россией. С Францией в 1747 году отношения были прерваны, но в октябре 1755-го в Петербург прибыл агент секретной дипломатии Людовика XV Макензи Дуглас, задачей которого было добиться нормализации отношений. Елизавета на этот счёт высказывалась доброжелательно; с ней солидаризировались её фаворит Иван Иванович Шувалов и вице-канцлер граф Михаил Илларионович Воронцов. В то же время канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин выступал за союз с Англией; его поддерживала великая княгиня. Что же касается великого князя, то он симпатизировал прусскому королю.

В этих условиях Уильямс был вынужден приложить немало усилий, чтобы помешать французам закрепить свои позиции при русском дворе. В одном из писем к Екатерине он просил "дать знать" о любой информации по этому вопросу, которая до неё дойдёт. Та обещала сообщать послу всё, что "покажется достойным внимания", и известила его о "конференции", на которой "было единогласно постановлено" обеспечить необходимой защитой Ганновер. Уильямс пришёл в восторг. "Какой благодарности к вам я должен быть преисполнен за известие о постановлении конференции, состоявшейся в прошлую пятницу! - писал он княгине. - Великий канцлер уже велел мне передать, что всё идёт отлично; но я не знал подробностей".

Предпринимаемые британским послом действия по недопущению сближения России с Францией продолжались, и Екатерина в этом ему активно помогала, расценивая ожидаемый приезд посла Франции "с презрением", а его самого как "врага, вооружённого с ног до головы". Она пыталась оказывать влияние на сановников. Не исключено, что именно Екатерина инспирировала отказ её супруга подписать бумаги о приглашении ко двору французского дипломата.

Каким же образом послу удалось не только быстро войти в доверие к великой княгине, но и оказывать на неё столь значительное влияние? Прежде всего Уильямс использовал для этой цели своего протеже - Станислава Августа Понятовского, всячески поощряя его тайную связь с Екатериной.

На будущего короля Польши великая княгиня произвела неизгладимое впечатление. "Ей было 25 лет, - описывал Понятовский одну из первых встреч с Екатериной. - Оправляясь от первых родов, она расцвела так, как об этом только может мечтать женщина, наделённая от природы красотой. Чёрные волосы, восхитительная белизна кожи, большие синие глаза навыкате, много говорившие, очень длинные чёрные ресницы, острый носик, рот, зовущий к поцелую, руки и плечи совершенной формы; средний рост - скорее высокий, чем низкий, походка на редкость лёгкая и в то же время исполненная величайшего благородства, приятный тембр голоса, смех столь же весёлый, сколь и нрав её… Она много знала, умела приветить, но и нащупать слабое место собеседника. Уже тогда, завоёвывая всеобщую любовь, она торила себе дорогу к трону". Примечательно, что секретарь британского посла не обошёл вниманием шифровальный столик, стоявший в комнате княгини. Он не преминул заметить, что "напряжение физическое пугало её не больше, чем самый текст, каким бы… опасным ни было его содержание"¹⁰. Как видно, Понятовский был неплохо осведомлён о секретной переписке своего патрона с великой княгиней.

Красивый поляк, влюблённый (или изображавший влюблённость) в Екатерину, пленил княгиню. "Мы находили необычайное удовольствие в этих свиданиях украдкой, - писала в своих "Записках" Екатерина. - Не проходило недели, чтобы не было одной, двух или трёх встреч, то у одних, то у других". Роман развивался бурно, и посол этому активно способствовал, "тысячью различных способов" помогая Понятовскому связываться с Екатериной - хотя и делал это вопреки своему собственному желанию. Ведь он и сам был неравнодушен к красавцу-поляку. В одном из писем к Екатерине Уильямс писал: "Я полюбил Понятовского прежде, чем вы увидели его. Шесть лет прошло, как я его воспитываю, я всегда считал его моим приёмным сыном… Друг столь привязанный, доверенный, столь ловкий и верный - бесценен… Он… разделяет мои горести и мои радости и… любит меня без интереса... привязан ко мне без расчёта и уважает меня только потому, что он знает меня. Правда, что я имею к нему нежность отца; он мой избранник, мой приёмный сын, и я сам себе рукоплещу, когда я вижу каждый день, что мой рассудок и вы хвалите мой выбор"¹¹.

В свою очередь, и Станислав Август с восторгом отзывался об Уильямсе: "Он мой благодетель, и гувернёр, и наставник, и опекун, которому доверили меня родители. Он так давно и нежно любит меня". Впрочем, об отношениях британского посла и его секретаря вовсю сплетничали в свете. Клод Рюльер замечал: "Граф Понятовский свёл в Польше искренние связи с сим посланником, и так как один был прекрасной наружности, а другой крайне развратен, то связь сия была предметом злословия". Не исключено, что именно особые отношения Уильямса с молодым аристократом послужили причиной ревности посла, что однажды вылилось в публичный скандал и чуть не привело к самоубийству Понятовского.

Как бы то ни было, вскоре влюблённым пришлось расстаться. В начале августа 1756 года правительство Речи Посполитой отозвало Понятовского на родину. Опечаленная Екатерина бросается искать утешения у британского посла, умоляя его изыскать способ возвращения любимого. Чуть ли не в каждом письме сэра Чарльза и Екатерины упоминается их общий фаворит. Великая княгиня просит Уильямса информировать обо всём, что связано с этим человеком. "Вы просите у меня известий о нашем друге. Я вам посылаю их немедленно, - отвечал Уильямс, - и я льщусь тем, что письмо к вам очень вас обрадует". Княгиня просит посла выслать Понятовскому тысячу червонцев, а также прислать его портрет, полагая, что это немного отвлечёт её "от неприятной перспективы пяти месяцев отсутствия" любимого. В ответ Уильямс советует великой княгине "всеми силами подвинуть возвращение Понятовского в качестве министра", добиваясь в том протекции от канцлера: "Действуйте твёрдо и мягко!" Екатерина следует совету и 11 сентября направляет канцлеру послание: "Возвращение графа Понятовского зависит исключительно от вас. Хотите ли вы обязаться в том, что граф Понятовский вернётся сюда на Рождество, так как его возвращение вашими заботами есть цена, которую я ставлю за мою дружбу в настоящем и за моё покровительство в будущем?"

Однако не всё идёт так гладко, как хотелось бы тайным корреспондентам. 5 октября Екатерина извещает Уильямса, что намерена послать к канцлеру "просить удовлетворения" в разъяснении, почему императрица назвала Понятовского "шпионом прусского короля". "Я потребую бумаг, откуда она извлекает эти вещи, - даже не пытается скрыть своего гнева княгиня, - и подыму большой шум". Уильямс заверяет Екатерину, что "усердствует" в возвращении Понятовского, как и она сама: "Боже мой, как я желаю его возвращения для собственного утешения". Он также высказывал надежду, что когда-нибудь Екатерина вместе с королём Пруссии сделают Понятовского польским королём (именно это и произойдёт, когда она станет императрицей. - Т. Л.).

Наконец, Понятовский возвращается в Петербург. Когда Екатерина получила возможность встречаться с любимым человеком хоть и тайно, но без посредничества британского посла, необходимость в постоянной переписке с Уильямсом отпала. Оба корреспондента начинают обмениваться письмами нерегулярно, а вскоре их переписка и вовсе сходит на нет.

Однако не только сердечная привязанность Екатерины использовалась сэром Чарльзом для оказания влияния на великую княгиню. Не менее ощутимым рычагом давления оказались деньги. Екатерина находилась в весьма стеснённом финансовом положении, нуждаясь в средствах, прежде всего для подкупа сановников. Познакомившись с Уильямсом, она решилась обратиться за финансовой помощью к королю Великобритании и вскоре получила благоприятное известие из Лондона: "Всё, что вы предложили, разрешено с большим удовольствием, и 40 000 руб. находятся в ваших руках и в вашем распоряжении, - сообщал посол. - Король приказал вам передать самые что ни на есть во всём свете любезные слова". Екатерина тронута знаками доверия Георга и просит Уильямса передать слова благодарности: "Моя благодарность королю, вашему государю, всё увеличивается… Я надеюсь расплатиться с ним скорее своими услугами, чем деньгами, которые надеюсь ему возвратить в исправности… Его доверие мне льстит, я надеюсь его заслужить и с достоверностью поддержу мнение его величества". Давая подобные обещания, Екатерина сама себя убеждала, что "в этом заключается благо России"¹². Судя по документу, общая сумма, полученная ею от британского монарха, составляла 44 тысячи рублей.

В чём же заключалась "благодарность" великой княгини, получившей солидную финансовую поддержку от короля Георга II? В одном из писем Екатерина заверяла Уильямса в своём желании "расплатиться" с королём и с английской нацией, "сделав всё возможное" с помощью канцлера и других чиновников, "чтобы помешать всем глупостям". Великая княгиня уверяла Уильямса в том, что союз с Англией всегда будет для неё "священным" и что она считает его "полезным и необходимым для России". Завоевав доверие Екатерины, Уильямс начинает её инструктировать, как действовать в том или ином случае, какие шаги предпринимать, на кого положиться из числа придворных и т.д.

Екатерина охотно следовала советам. Так, обсуждая с Уильямсом кандидатуру будущего вице-канцлера (после занятия ею престола), она порадовалась, что посол одобрил её выбор в лице Панина. Узнав о беспокойстве Уильямса за свою безопасность, Екатерина извещает его, что направила канцлеру записку, в которой "имела случай изложить очень кстати" то, что ей "продиктовал" посол. "Я ко всему этому присовокупила крепкую клятву в том, что вы вовсе не его враг, как он мне это вполне определённо сказал очень туманными намёками".

Время от времени Екатерина передавала Уильямсу информацию об обсуждении при дворе ("на конференции") вопросов внешней политики России. Она передавала послу важные бумаги, попавшие ей в руки, с просьбой возвратить их по прочтении. В частности, перевод депеши из Турции чрезвычайно заинтересовал посла, который его "прочёл с удовольствием три раза". "Я позволю себе сохранить на два или три дня бумагу по константинопольским делам, - писал Уильямс. - Я хотел бы знать, что сказала императрица, прочитав эту депешу". Иногда посол сам проявлял инициативу и просил свою корреспондентку разузнать об интересующих его событиях. "Я прошу вас постараться узнать, что произошло на конференции в воскресенье вечером и вчера утром, - писал Уильямс 22 октября. - Дуглас (посланник Франции. - Т. Л.) просит конференцию, чтобы сделать большие предложения со стороны французского короля". Когда же британцу не удалось помешать заключению Версальского договора, он попросил великую княгиню "раскричаться против такого коварства" и "объявить канцлеру, что великий князь воспротивится этому всеми своими силами и что вы будете смотреть как на врагов России на всех тех, которые будут способствовать такому делу".

Переписка великой княгини с британским послом завершилась летом 1757 года. После возвращения Понятовского и получения значительных денежных сумм от короля Георга Екатерина заметно охладевает к Уильямсу. Впрочем, она по-прежнему продолжает заверять его в дружбе и уважении, подчёркивая, что советы посла были ей полезны и "возбудили дружбу и живейшую благодарность". "Вы будете звеном, которое скрепит естественную дружбу, которая должна существовать между нашими обеими родинами, - обращалась она к Уильямсу, - а какое звено более крепкое, как то, которое основано на уважении и на доверии самом заслуженном? Мы преодолеем вместе наших врагов"¹³.

Особого внимания заслуживает одно из последних писем Екатерины Уильямсу (не имеющее даты), в котором она просит передать слова благодарности королю Великобритании: "Я смотрю на английскую нацию, как на ту, союз с которой самый естественный и самый полезный для России, и эта идея укрепилась во мне воспоминанием о личных обязательствах, по которым я должна и по которым я всегда хотела бы быть должной английскому королю, так как я истинно привязана к нему… Я охотно окажу мою поддержку кому бы то ни было, услугами коего английский король захочет пользоваться здесь"¹⁴. Прекрасно сознавая, какую помощь (не только советами, но и финансами) оказал ей британец, в своём прощальном письме от 2 июля 1757 года Екатерина пишет: "Моя дружба и моя благодарность к вам дошли до того, что… я никогда не буду в состоянии ничем расплатиться с вами. Я обращу поэтому, коль скоро я смогу, мои обязательства к вам на благо вашей родины". Екатерина заверяет Уильямса в том, что почитает и любит его как отца и счастлива тем, что приобрела его дружбу: "Прощайте, милостивый государь, я желаю вам всего счастья, которое вы заслуживаете, а мне - то, чтобы я могла когда-нибудь воспользоваться вашими советами".

Вскоре британский посол был отозван на родину и осенью покинул Россию. В начале ноября 1757 года Уильямс достиг Гамбурга, где серьёзно заболел. В Англию его перевезли психически больным. Ещё год Уильямс лечился в своём поместье, однако так и не смог поправиться. Потеряв рассудок, 2 ноября 1759 года он покончил с собой и был погребён в Вестминстерском аббатстве.

Очевидно, что дипломатическая миссия сэра Чарльза Уильямса в России потерпела неудачу: он не сумел воспрепятствовать возвращению в Петербург французского посла, а значит, и предотвратить сближение России с Францией. Ему также не удалось помешать началу военных действий против Пруссии и подписать новый договор о гарантии владений короля Великобритании в Ганновере. 11 января 1757 года Россия присоединилась к Версальскому договору Австрии и Франции и тем самым оказалась в стане противников Великобритании. Формально она сохранила с Великобританией дипломатические отношения, однако более чем 20-летний период сближения двух держав закончился. Принадлежность к коалициям, противостоявшим друг другу в Семилетней войне, ещё больше развела два государства, и лишь революционные события во Франции в конце XVIII века их вновь сблизили.

Более успешной оказалась деятельность посла в другой области. Информация, которую поставляла Уильямсу Екатерина, была не столь безобидной, если заставила историка Якова Лазаревича Барскова (1863-1937) признать, что великая княгиня выступала "на ролях английской шпионки"¹⁵. Насколько справедливо подобное утверждение исследователя творчества Екатерины II, судить трудно, но то, что посол оказывал на великую княгиню огромное влияние, очевидно. Кто знает, как сложились бы отношения тайных корреспондентов в дальнейшем, если бы Уильямс дожил до восшествия его "подопечной" на трон. Ведь он, в шутку или всерьёз, предлагал свою кандидатуру на пост первого министра в её будущем правительстве - быть может, памятуя о роли Эрнста Иоганна Бирона при Анне Иоанновне.

Став императрицей, Екатерина с неохотой вспоминала о своей переписке с Уильямсом. Продажа информации за деньги, подготовка государственного переворота в интересах иностранной державы, наконец, любовная связь с иностранным подданным - словом, всё, что нашло отражение в переписке, она старалась поскорее забыть. Не случайно в своих последних мемуарах знакомство с британским послом и Понятовским императрица описывала довольно бегло, а о своей роли в событиях, связанных с ними, вообще ни словом не обмолвилась. Как отмечала М. А. Крючкова, 1756 год оказался самым "провальным" в мемуарах Екатерины. Полный вариант мемуаров скорее замалчивает события, чем сообщает о них. "Описание этого года - наглядный пример, как Екатерина-мемуаристка умела молчать и сколько всего она могла оставить за кадром своих "Записок"¹⁶. По-видимому, эта неблаговидная роль Екатерины и побудила Александра II и Александра III засекретить её переписку с британским послом - чтобы не компрометировать династию Романовых.

И всё же визит Уильямса в Россию не прошёл бесследно для будущей российской императрицы. Общение с опытным послом явилось для молодой Екатерины своеобразной школой искусной дипломатии, прекрасно освоенной ею в зрелые годы. Возможно, что близкое знакомство с Уильямсом способствовало также зарождению у неё более глубокого интереса к британской культуре, что и могло привести к зарождению мифа об англомании и англофильстве в России в царствование Екатерины II.

Текст: Татьяна Лабутина, доктор исторических наук. Журнал "Родина"

1. Константинова З. С. Ч. Г. Уильямс и Россия; Елисеева О. И. Молодая Екатерина. М. 2010.

2. Горяинов С. М. Предисловие//Переписка великой княгини Екатерины Алексеевны и английского посла сэра Чарльза Г. Уильямса. 1756 и 1757 гг. М. 1909. С. IX.

3. Там же. С. XIII.

4. Переписка великой княгини... С. 86, 130.

5. Елисеева О. И. Указ. соч. С. 301.

6. Переписка великой княгини… С. 10, 32, 78.

7. Брикнер А. История Екатерины Второй. М. 1998. С. 12.

8. Переписка великой княгини… С. 20, 27, 35, 47-48.

9. Там же. С. 208.

10. Цит. по: Елисеева О. И. Указ. соч. С. 298.

11. Переписка великой княгини… С. 82, 201.

12. Там же. С. 54, 56-57, 63.

13. Там же. С. 337-338.

14. Там же. С. 339-340.

15. Елисеева О. И. Указ. соч. С. 308.

16. Крючкова М. А. Мемуары Екатерины II и их время. М. 2009. С. 221.

Изображение (фото): Эриксен Виргилиус "Портрет Екатерины II в гвардейском мундире на коне Бриллианте". 1778 год. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Исторические события:

• Семилетняя война 1756-1763;
• Дворцовый переворот 09.07.1762.

Участники событий и другие указанные лица:

• Барсков Яков Лазаревич, историк русской литературы XVIII века, педагог;
• Бестужев-Рюмин Алексей Петрович, русский государственный деятель и дипломат, канцлер Российской империи до 1758 года, дважды приговорён к смертной казни;
• Брикнер Александр Густавович, российский историк немецкого происхождения, профессор кафедры истории Дерптского университета;
• Воронцов Михаил Илларионович, русский государственный деятель и дипломат;
• Горяинов Сергей Михайлович, русский дипломат, архивист, историк дипломатии, сенатор (1916—1917), тайный советник;
• Нарышкин Лев Александрович, обер-шталмейстер из рода Нарышкиных, придворный времён Петра III и Екатерины II;
• Романов Александр II Николаевич, император Всероссийский, царь Польский и великий князь Финляндский из династии Романовых, проводивший широкомасштабные реформы;
• Романов Александр III Александрович, император Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский, консерватор, проводивший контрреформы, а также русификацию нацокраин;
• Романов Николай II Александрович, император Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский, правление ознаменовано экономическим развитием России при росте социально-политических противоречий и революций;
• Романов (Ульрих) Пётр III (Карл Петер) Феодорович (Фёдорович), император всероссийский в 1762, первый представитель Гольштейн-Готторпской династии на российском престоле, с 1739 - герцог Гольштейн-Готторпский, внук Петра I - сын его дочери Анны и Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского;
• Романова (Ангальт-Цербстская) Екатерина II (София Августа Фредерика) Алексеевна, императрица и Самодержица Всероссийская;
• Романова Елизавета I (Елисавета) Петровна, императрица и самодержица Всероссийская, дочь Петра I и Екатерины I, правление отмечено воссозданием Правительствующего сената, учреждением Московского университета и первого банка Российской империи;
• Шувалов Иван Иванович, русский государственный деятель и меценат, фаворит императрицы Елизаветы Петровны, друг М. В. Ломоносова, инициатор учреждения Московского университета (1755) и Академии художеств (1757), генерал-адъютант (1760), действительный тайный советник.